alma_pater

О мыльных пузырях в Вильнюсе, Каунасе, Кедайняй, Копенгагене, Эдинбурге и других городах, общим счетом на этот раз (пока) 16 в понедельник (начало в 18.30) справедливо напоминает temporal_. А то потом некоторые и кое-кто сожалеют, мол, как же так, не знал, а то б.

Смешанные чувства обуревают меня грешного при встрече с собственными словами, вписанными некогда собственноручно в Википедию, но внезапно обнаруженными в студенческой выпускной работе.

Допустим, песня «Взгляни на карту – я еду в Тарту» и есть и широко известна. А вот песни, например, «Какой сюрприз, какой сюрприз – я снова еду в Даугавпилс» что-то не слышал. Можно было бы сочинить что-то такое «Я сяду на поезд туда, где жил Михоэлс», но это будет нахальная licentia poetica, поезда давно не ходят. А то, помню, круто было чуть ли не всю дорогу одному в вагоне пилить, разве что в Игналине пара ни то грибников, ни то рыбаков подсядет.
 
 Так что лучше «Путь будет короткий туда, где жил Ротко», это правда (в смысле Ротко; насчет короткий не сказал бы). Или «туда, где жил Роткирх», что тоже правда. Или вот так еще: «Я ехал и ехал, где сидел Кюхельбекер».

Оттого, что запустился сайт-архив эмигрантской периодики с «Иллюстрированной Россией», а между тем заказ на газету „Pozicija“ 1994 года, где Казимерас Пурас писал что-то такое сомнительное вслед за Людасом Гирой про Евгения Шкляра, и читал и смутно помню, но почему-то копии то ли не сделал, то ли не сохранил, вернулся мне грешному с пометой, мол, недоступна, подумалось, что, пожалуй, самое дырявое место в нашем деле как раз вот обычная советская и постсоветская периодика, где-то до конца 1990-х – начала 2000-х годов, когда появились сайты газет хотя б с pdf’ами, и если руки у кого надо не доходят оцифровку рижской «Сегодня» довести до 1930-х, то уж тем более кто станет оцифровывать «Советскую Литву» или „Tiesa“.
  
А оттого, что попался «Виленский календарь» на 1905 год со снимком статуи императрицы Екатерины II работы Антокольского (похоже, не сама статуя, установленная в сентябре 1904 года, а ее модель), подумалось, а не сохранились ли под нынешним покрытием Кафедральной площади конструкции, сооруженные в свое время под памятник. После Первой мировой войны площадь раза три, как минимум, реконструировалась: перед Второй мировой, по плану Нарамовского, потом после войны при советах и уже практически в наши дни. Но если не при Нарамовском, то при последнем случае могли бы и обнаружиться те конструкции, однако вряд ли их стали бы извлекать: зачем? Так что скорее всего так они и остаются до сих пор. Дело в том, что больнименее твердый слой глины под площадью залегал под толстым слоем рыхлой наносной земли, до которого еще неизвестно как добраться, и надо было придумывать, как же тяжеленную статую в 22 тонны, а с пьедесталом и все 33, поставить: «Бурением почвы было найдено, что пласт грунта из серой глины, пригодной для закладки на нем фундамента, залегает на пятисаженной (т. е. метров десять) глубине и добраться до него, путем выемки земли, невозможно, вследствие сильного притока воды». Военный инженер полковник Пруссак придумал опереть памятник, пьедестал под ним и каменную платформу под пьедесталом на шесть «каменных опускных колодцев», достигающих грунта. Практически что-то вроде бетонных свай: в начатых узких колодцах копошились землекопы, один-два, больше не вмещалось, отрывали землю и ковшами и бадьями поднимали ее наверх, вода постоянно прибывала и ее приходилось постоянно откачивать ручными насосами (один был керосиновый), работа шла медленно, так что за день удавалось понизить колодец на два-три, иногда четырех вершка. Когда колодцы были готовы, началось заполнение их бетоном, что тоже двигалось медленно, с промежутками, чтобы укладка успевала окрепнуть. А дальше лучше прямо по «Виленскому календарю»:
Верхи колодцев были стянуты двумя рядами продольных и поперечных железных связей, а затем уже началось устройство над этими колодцами сводов. Работы производились днем и ночью нижними чинами 3-го саперного батальона, в числе 144 человек. Бетонные работы начались в 7 час. утра 31 августа 1901 года и 1-го сентября в 6 час. были уже окончены.

С окончанием этих работ, над всеми шестью колодцами, или столбами, получился бетонный монолит с ровною верхнею площадью. Под сводами же — как бы целый подземный замок.
Как это выглядело по завершении работ, но до сооружения постамента и водружения статуи, хорошо видно снимке у szaman’а 

Во дворе Художественной академии, там, где среди прочих мемориальных табличек висит памятная доска неизвестному непризнанному художнику, навернул Первому Балтийскому про мультикультурность и татар.
  
А то больше некому сказать про мультикультурность и особенно про татар. А то давно не видел себя грешного в телевизоре. Да и вообще давно не видел себя; положа руку на сердце, кто из нас взаправду видит себя? Так хоть в «Литовском времени» посмотрю. Жду с нетерпением.

Для начала запишу, а то все как-то руки не доходили, про то, как приснился chingizid с айпадом, отчего проснулся и долго думал. Что касается Кукольника, то это застукал меня грешного на кафедре студент из факультета коммуникации и расспрашивал битый час про Павла, дескать, пишет научное сочинение о нем как цензоре, пробороздил в архивах цензурные дела и так и не понял, какими принципами руководствовался означенный цензор, каких он был взглядов, темперамента, не холерик ли часом, в порыве чувств не глядя разрешал печатать что ни попадя. Говорю, скорее флегматик, а вообще энтузиаст литературы, любил поэтов как людей особенных, гордился тем, что виленские поэты славой обходят варшавских, тем более, что людей-то пишущих не так уж и много было и со всеми этими епископом Волончевским, Коркором, Одынцем и проч. был он на дружеской ноге, а с другой стороны, как не подписать к печати записки Трипплина, если там полторы страницы беззастенчивого панегирика ему, Кукольнику, или «Теку Виленьску», если там перевод Сырокомли или того же Одынца из него, Кукольника. А потом в библиотеке подловил меня другой студент, магистрант из исторического, где, спрашивает, найти «Шведские перчатки» Юркуна, надеется найти там материал к своей работе о культуре досуга в Вильне начала XX в. (вот, думаю, дядя Бонифаций дорос до функции виленского аниматора досуга). Как, однако, запоздалая весна расшевелила дремавших зимними своими снами пытливых юношей, подумай об этом.

В прошлом веке, почитывая свидетельства участников поездки Бальмонта якобы по Литве, а на самом деле до хутора, где жили родители Кубертавичюса, подозревал, что они сильно привирают в стиле примерно тех мемуаристов, вспоминавших, как они с Лениным на субботнике носили то знаменитое бревно, достойное, судя по неимоверному количеству бревноносцев, по меньшей мере книги рекордов Гиннеса. Но вот в том же 1930 году министр просвещения Константинас Шакянис любезно предоставил Сергею Минцлову автомобиль, и вокруг Каунаса и до Пажайлисского монастыря в нем ехала такая компания: Минцлов, жена его Ксения Дмитриевна, Людас Гира, его жена Бронислава Гирене, сын их Витаутас Сириос-Гира, Евгений Шкляр и, конечно, шофер. Вот какие раньше у министров автомобили были.

Душевно, по-семейному, излагают в старых книгах подвиги, большей частию не состоявшиеся: киевский князь Рюрик Ростиславич собирался-собирался на Литву в продолжение двух лет и, наконец, с грехом пополам собрался и выступил в поход из Овруча в 1190 году, шел-шел, до Пинска дошел, а там остался у своей тещи праздновать свадьбу (непонятно, правда, свою ли, на Анне, или это теща замуж выходила, или вообще проезжал по Пинску, а тут свадьбу гуляют, ну он и примкнул), и под предлогом ранней оттепели отказался от дальнейшего похода, ну их, этих литовцев, побьют еще, а если и не побьют, так толку-то, взять-то с них нечего.

Представление литовского перевода «Каменных кленов» в Доме-музее Венцлов открыли ошарашивающие музыкальные композиции в исполнении вокалистки Индре Л., виолончелиста Клеменсаса Ш. и пианиста (главным образом, но не только, на этот раз) Владимира Ч., нет слов, потрясающее. Была там камера, надеюсь, записали и когда-нибудь удастся посмотреть, сверить впечатление. По правде, вечер можно было бы тут же и закрыть. Но все-таки Лилия Д. умные и красивые вопросы задавала, Лена Э. (трилогия или не трилогия, мера автобиографичности, женский «Каменные клены» и мужской «Другие барабаны», «Травник» перевести — это вообще неслыханное дело, и проч.) и Владас Б. умно и красиво отвечали, Владас, кажется, смущался и был не особенно многословен. Владимир К., Лена Э. и Владас Б. толковали про комментарии, про то, что писались-то они в Сычуани, как раз во время и сразу после землетрясения, и было их в два раза больше, а в переводе переводчица нашла нужным от себя комментарии докомментировать, Лена еще заметила, мол, ориенталисты ж, дескать, страшные люди, что с них взять. А актриса Бируте М. замечательно читала отрывки из романа, впрочем, таки проигрывая по еще держащейся в памяти ошеломляющей экспрессии Индре. При случае позволю себе опровержение: на клапане обложки книги (и в заметке Bernardinai) утверждается, будто бы в Литве до сих пор публиковались переводы только поэзии Лены Э. У меня грешного все ходы записаны: был же перевод «Истории города Ноли» в „Literatūra ir menas“, лет семь-восемь тому назад, и вольтерьянцы напрасно против этого говорят.
  
Под это дело у Гядиминаса З. выяснил, что сериал про Бальмонта в своей газете он еще продолжит, чувствует, что надо, да только на более злободневные темы приходилось писать, и, как можно было понять, застрял на сюжете со Скрябиным. Между тем в последнем номере „Mokslo Lietuva“ обнаружилась полезная статья небезызвестного эсперантиста Витаутаса Ш., из которой выясняется, во-первых, что в декабре 1905 г. виленские эсперантисты послали телеграфом в Варшаву стихотворное поздравление Людвику Заменгофу с 50-летием, сочиненное Георгием Дешкиным, и это — первая в мире телеграмма на эсперанто. Во-вторых, похоже, что Дешкин с конгресса эсперантистов в Петербурге в 1910 г. возвращался поездом вместе с Заменгофом.